Алексей Князев: «Слово «инновации» должно выйти из обихода как ругательное»

Доктор химических наук Алексей Князев несколько лет был чиновником, он работал на должности заместителя губернатора Томской области по научно-образовательному комплексу и инновационной политике. Сегодня он вернулся в науку в Лабораторию каталитических исследований Томского госуниверситета, налаживает контакты между учеными и промышленниками, воспитывает патриотизм в студентах и создает комфортные условия для бизнес-инкубаторов.


Князев в Томске личность известная. А прославился он еще в студенческом возрасте, благодаря созданию экологически чистого способа производства глиоксаля — вещества, которое применяется повсюду: от моющих средств до разработок оборонной промышленности. Собственной технологией получения глиоксаля обладают сегодня всего восемь стран мира, и Томск — единственное место в России, где производят это вещество.

О науке и практике

— Я сейчас занимаюсь наукой практико-ориентированной, то есть процессами, которые связаны с внедрением научных результатов, —рассказывает Алексей. — Это руководство проектами, научными работами, проведение исследований и общение с промышленниками, чтобы вовлечь наши результаты в производственный процесс.

— Таким образом вы внедряете в производство глиоксаль?

— Глиоксаль — это одна из основных тем. Еще мы занимаемся процессами глубокой переработки нефти и газа. И еще есть ряд других тематик.

— А как вы вообще этим занялись?

— Я начал работать в этом, как начинают все нормальные ученые, — улыбается Князев. — На втором курсе мне научный руководитель дал тему по катализаторам синтеза глиоксаля. Сказал, что это важный процесс, и я должен перечитать много научной литературы. Я работал с талантливым исследователем Гульнарой Вороновой. И она меня научила работать на сложных химических приборах, поставила методику экспериментов. На самом деле, происходил замечательный процесс — передача знаний ее школы ученику. Это происходит сейчас с ребятами, которые приходят к нам. А тема глубокой переработки нефти и газа возникла из моего понимания, что сейчас важно и актуально, и чем наша лаборатория как научный коллектив может заниматься. Сейчас в России степень переработки нефти и газа невысока, мы в основном продаем сырец — сырую нефть и природный газ. Меня как ученого это беспокоит, ведь согласно классической форме, озвученной еще, по-моему, Менделеевым в начале XX века, сырая нефть стоит один рубль, а разогнанная на компоненты десять рублей, а вот глубоко переработанная — сто. Как раз одна из последних наших разработок — катализатор гидрирования изобутана, сделанный группами Олега Магаева и Григория Мамонтова, превзошедший мировые аналоги. Это ошеломительный успех.

— Он будет применяться?

— Конечно, мы стараемся внедрить его как можно скорее. И надеемся на будущее лето, или самое позднее — конец 2016 года.

О взаимоотношениях с промышленниками

— Когда я был чиновником, я говорил об эффекте, при котором между стартующими научными разработками и промышленниками, готовыми принять эти идеи, есть пропасть, — рассуждает Алексей. — Я делаю все, чтобы через эту пропасть был перекинут мостик. А лучше — чтобы она полностью была засыпана. В области химических исследований, которыми мы сейчас занимаемся, пропасти нет. Она заполнена людьми, способными говорить на одном языке и с учеными, и с производственниками. И таких людей много. Мы можем делать глобальные работы, фундаментальные, выпускать достойные публикации в мировых высокорейтинговых журналах. И можем делать сфокусированную на конкретное производство работу. К нашей лаборатории обращаются заказчики, уже зная наши возможности.

— Но это же только локальное взаимодействие, на уровне вашего коллектива…

— Недавно ректор университета просил прививать эту практику и остальным коллективам. В рамках проекта по инжиниринговому центру ТГУ я навожу мосты между разными научными лабораториями и промышленностью. Проблема будет существовать всегда, но связей, которые появятся у наших ученых, будет очень много. За месяц мы общаемся с пятью-шестью производственными компаниями, рассказываем им о научных результатах, которые получены в университете, и перспективах их применения на производстве. Говоря на языке промышленников, мы все вместе с большей вероятностью достигнем успеха, чем ученые в одиночестве. В то же время, я очень уважаю ученых, и мне порой бывает забавно, когда люди друг друга не слышат и не понимают. Когда ученый, рассказывая о своей разработке, говорит: «Это отличная разработка, мы применили уравнение Шредингера и посчитали плотность функционала на атомах и молекулах тетрафторатилена, и вот диффузия гелия через решетку фторопласта имеет высокий кинетический констант…». А промышленник в это время думает: «Боже, куда я пришел, отпустите меня!» А если мы скажем, что разработаны фильтрующие мембраны, обеспечивающие возможность отбора гелия из газовой трубы без остановки газового потока, и выделение чистого гелия, что дает возможность его продажи и, таким образом, увеличения прибыли от продажи газа. Тогда понятно, промышленнику это надо.

О русском человеке и патриотизме

— Инновационный процесс в других странах не сильно отличается от российского. Рецепты одни и те же, за небольшим исключением… Просто где-то все остается на уровне рецепта, а где-то внедряется, — говорит Князев.

— А российский менталитет как-то наслаивается, влияет на процесс?

— Конечно, влияет. Берем слово «кластер». Ну, начинаем разбираться в вечном вопросе: «Почему за рубежом все так хорошо, а у нас все так плохо?» Думаем: «О, у них есть кластер! Вот сейчас сделаем в России кластер и заживем». Но в результате, получается как обычно… Надо же с умом рецепты применять. Сейчас все вокруг кластерной политики хороводы водят, говорят, что это панацея… Где-то есть положительные эффекты, а где-то это — странное событие. Я помню, мне даже как-то прислали письмо с предложением создать клюквенный кластер на севере Томской области.

— Клюквенный?

— Да, срочно нужно создать клюквенный кластер! — смеясь повторяет Алексей. — Этот пример хорошо отражает наши способы внедрения зарубежных технологий и понятий. Хотя эффективные способы применения рецептов у нас есть. Они все написаны, многие люди их знают. Но сложно делать системные решения, которые бы могли быть распространены по всей стране.

— Почему?

— Потому что россияне — все уникальные люди, у нас энтропийный фактор повышен, — улыбается Князев. — То есть мы предрасположены к хаосу. В рамках своей работы я стараюсь создавать локальные условия — некие оазисы. Вот лаборатория каталитических исследований — это оазис, где есть и кластерные подходы, и подходы технологических платформ, инжиниринговых центров, где нанотехнологии и прочие вещи технопарков, бизнес-инкубаторов поставлены более-менее правильно. Как это делать на всю страну системно — сложный вопрос, — задумается Алексей. — А еще русским людям очень свойственно жаловаться. Все эти фразы: «Вот раньше было лучше», «Хорошо, где нас нет», «Хотели как лучше, а получилось как обычно» — это самоуничижение. И я думаю, что надо много заниматься патриотическим воспитанием, тогда многое станет лучше. Мы прекрасные люди, в нас заложено много доброго, мы умеем работать, умеем думать, нестандартно подходим к решению различных задач. Когда русского человека переносят в любую другую среду, он же нормально там трудится, достигает каких-то результатов, им гордятся: «О, тут русский работает!»

— Вы себя считаете патриотом?

— Да, безусловно.

— И никогда не хотели уехать в другую страну?

— Хочу. На неделю. Но жить и работать буду здесь. Потому что Россия — это страна безграничных возможностей. В силу плохой работы стандартных правил есть огромное количество нестандартных возможностей. Здесь можно самореализоваться. Я же тоже русский человек, и у меня тоже энтропийный фактор повышен. Мне нравится заниматься много чем: работать в бизнесе, в науке, с аспирантами, с другими учеными.

— Вы можете это делать и в любой другой стране…

— Нет. Там не дадут рамки, шоры. В Германии мне скажут: «Не шуми после десяти вечера». И мне некуда будет пойти отдохнуть после работы, все будет закрыто. С семи утра в Японии я должен буду выйти на работу и пахать до вечера, не отрываясь, не поворачивая головы. В Европе на меня начальству и госорганам будут доносить мои же соседи. В Австралии у меня могут забрать ребенка из-за того, что я захочу его шлепнуть по попе. В Америке мне не с кем будет поговорить о науке кроме русских. А в России все есть. Есть люди, с которыми мне приятно работать. Есть задача, жесткая задача — сделать большой оазис, но не в рамках одной лаборатории, а большой. И мне эта задача нравится.

Об опасности заиграться

— Слово инновации постепенно должно уже выйти из нашего обихода как ругательное, — замечает Алексей. — Если воспринимать инновации как коммерциализацию, извлечение прибыли из внедрения научных результатов — то тут есть проблема — мало инфраструктурных субъектов, людей или каких-то организаций, которые бы сращивали между собой науку и промышленность, и именно поэтому мало внедрений. У нас с лохматых годов, уже лет десять не меняются приоритетные направления развития науки и техники. Как в 2001 году обозначили: биомедицина, IT, космос, оборонка, нанотехнологии — так и есть до сих пор. Но ведь даже в Советском Союзе каждые пять лет меняли направление. И это правильно. Ну, вот по крайней мере, про нанотехнологии уже и так все понятно. Давайте уберем это направление и поставим химию или тяжелое машиностроение, легкую промышленность. Направление, которое действительно необходимо. Ну, а второе — меня удивляет, что у нас вся промышленность объединена в Минпромторг, а IT выделено в отдельное Министерство коммуникации и связи. Глобальное увлечение IT-технологиями пугает, потому что в основном они все — из воздуха, не добавляющие валового национального продукта. Увлечение всякими гаджетами, играми, анимациями, программулями — это немножко не то, чем стране нужно заниматься. Нужно базовые отрасли сначала наладить: машиностроение, легкую, лесную, химическую промышленность — а потом развлекаться с IT. Ведь заводов, которые делают стиральные порошки, у нас почти нет. Своей одежды — нет, мы делаем только наволочки и простыни. Своих станков — нет. Давайте, когда это появится, займемся играми.

Об этике и прорывных технологиях

— Изменить мир могут технологии, связанные со здоровьем, ученые же постоянно работают над увеличением срока жизни, улучшением ее условий. В этом отношении я ожидаю прорывных результатов, — делится Князев. — Особенно надеюсь на результаты по неизлечимым болезням, по снижению инвалидности, смертности среди детей — какого-то значительного шага вперед точно можно ждать в ближайшее время. Еще очень перспективна область научных исследований, которые позволят наносить меньший вред природе фактом своего существования. Я много жду от освоения космоса, от технологий передачи информации и новых способов перемещения материальных объектов. Очень много работ в робототехнике и мы получаем все более и более совершенных роботов. Но есть и то, что меня беспокоит. В прежние века, ученые изобретали в основном своего рода костыли для рук и ног — то есть разрабатывали вспомогательные устройства: конвейеры, станки, лопаты — все, чтобы руки и ноги эффективнее работали. Когда мы создали компьютеры, мы сделали костыль для мозга. А это уже опасно. Потому что, когда мы сделали станки и лопаты, наши руки и ноги стали слабее, мы стали меньше ходить, реже поднимать тяжести. С появлением компьютера слабее становится мозг.

— Но без компьютера мы бы не сделали множества других великих научных открытий.

— Безусловно. Но очень опасно, если мозг начнет деградировать. Есть компьютеры промышленные, есть компьютеры, которые автоматизируют процессы, а есть компьютеры, которые убивают наше время. Сидишь, например, в соцсетях…

— Перед учеными всегда остро стоит вопрос этики… есть множество изобретений с опасными побочными эффектами, но без этих разработок мы бы жили гораздо хуже, чем сейчас.

— Когда меня просят сделать разработку, и я понимаю, что это будет нечто недопустимое, я обязательно от этого отказываюсь. Знаете, например, жидкость-незамерзайка, которая продается во всех супермаркетах за сто рублей, — это разведенный и покрашенный метанол. Все незамерзайки, которые стоят меньше 200 рублей за пять литров, это метанолсодержащие средства. Мы купили и сделали анализ. А метанол — вещество первой категории опасности, запрещенный для свободной продажи и требующий при эксплуатации самых жестких мер защиты. Когда меня попросили сделать подобное средство, я отказался, потому что этика мне этого не позволила.

Эксперт.Ру